Песнь XV
Каччьагвида. — Древняя Флоренция.
Благая воля, в ней же дух любви,
Дух истинный нам веет вечно юный,
Как алчность в воле злой кипит в крови,
Заставила молчать святые струны
Тех сладких лир, с которых Божий дух
Аккордов дивных мечет нам перуны.
О, будет ли к молитвам чистым глух
Хор тех существ, коль он прервал все звуки,
Чтоб преклонить к моим моленьям слух!
И по делам тот терпит вечно муки,
Кто, алча благ, которых век так скор,
С любовью сей стоит навек в разлуке.
Как иногда несется метеор
На небе, где покой царил сначала.
И за собой беспечный тянет взор,
Как будто б там одна из звезд упала,
Хоть в месте том, где этот свет блеснул,
Не меньше звезд, и сам он длится мало,
Так там, где крест ветвь вправо протянул,
К стопам его от звездных куп, со славой
Блиставших там, мне свет звезды сверкнул.
Но не расстался перл с своей оправой:
Чертой промчась — как светит огнь порой
Сквозь алебастр — сиял он величавый.
Вознесся так Анхизов дух благой
(Как высшая поет, чем наша, Муза),
В Элизии зря сына пред собой.
«O sanguis meus, o super infusa
Gratia Dei! cui unquam bis
Ut tibi, coeli janua reclusa?» —
Так свет вещал, и взор возвел я в высь,
Потом взглянул на лик моей царицы:
И там, и здесь лучи ко мне лились.
Так улыбался луч ее зеницы,
Что, мнилось, зрел я в блеске тех лучей
Мой вечный рай и благости границы.
Потом, восторг для слуха и очей,
Дух продолжал, вещая так глубоко,
Что я не мог постичь его речей.
Не умысел — нет, а неизбежность рока
В них скрыла смысл; и все значенье их
За грани смертных унеслось далеко.
Когда же лук восторгов огневых
Настоль ослаблен был, что их порывы
Спустились в область помыслов земных,
Что понял я, то были уст призывы:
«Хвала Тебе, о Триединый Свет,
О семени моем благоволивый!»
И мне: «Приятный глад мой стольких лет,
Рожденный чтеньем книги, где чернила
Не блекнут век, где вечен белый цвет,
Мне утолил ты, сын, внутри светила,
Где говорю я: ей хвала и честь,
Кто крыльями тебя в сей мир снабдила!
Ты мнишь, что мысль твою я мог известь
Из первой мысли, как, в уме построя
Ряд единиц, выводим пять и шесть.
Вот почему и не спросил ты: кто я?
И больше почему горжусь тобой,
Чем кто другой из радостного роя?
Ты прав; в сей жизни, малый и большой,
Все зрим мы в зеркале, где прежде даже,
Чем ты помыслишь, виден помысел твой.
Но чтоб любовь святая, где на страже
Всегда мой взор, где радость — мой удел,
Свершилася полней, я от тебя же
Хочу все слышать; пусть твой голос, смел
И бодр, заявит мысль твою, стремленье,
А мой ответ уже для них созрел».
Я устремил на Беатриче зренье,
И та улыбкой подала мне знак,
Тем воскрылив души моей хотенье.
«Любовь и мудрость, — отвечал я так, —
В вас равный вес во всех с тех пор имеют,
Как с первых Равенств снят пред вами мрак.
И здесь, под Солнцем, чьи лучи вас греют
Теплом и светом, так они равны,
Что сходства все пред сходством их слабеют.
Но воля смертных, смертные умы,
По разуму вам явного Совета,
Неравными крылами снабжены.
Вот почему я, смертный, зная это
Неравенство, благодарю одной
Душой за благость отчего привета.
И я молю тебя, топаз живой,
Сверкающий в бесценном сем фиале,
Скажи, кто ты, и дух мой успокой».
«О отпрыск мой, так долго не тебя ли
Я ждал, любя? — так он вещал в ответ, —
Я корень твой! — И продолжал он дале:
„Тот, от кого пошел твой род на свет
И кто досель в Чистилище не сядет,
Все обходя круг первый сотни лет, —
Был сыном мне, тебе же был он прадед:
Ты сократи ему тот долгий плен;
Твой славный труд пусть грех его изгладит.
Флоренция, в ограде древних стен,
Где бьют часы поныне терцы, ноны,
Трезва, скромна, жила без перемен.
Корон, цепочек не было в дни оны,
Ни пышных дам в нарядах, в поясах,
За коими почти не видны жены.
Еще отцов не приводило в страх
Рожденье дщерей: были всем знакомы
Размер приданых, должный срок в годах.
Безлюдными не оставались домы;
Не приходил еще Сарданапал,
Чтоб показать, чем могут быть хоромы.
И Монтемало видом не смущал
Ваш Учеллат, который, вознесяся
Вверх быстро, так же быстро и упал.
Ремень, лишь пряжкой костяной украся,
Носил Беллинчьон, а его жена
От зеркала являлась, щек не крася.
Была из кож одежда не срамна
Для Веккьо и для Нерли; не бежали
И жены их от веретен и льна.
Счастливицы! в родном погосте ждали
Они могил, и брачную постель
Для Франции мужья их не кидали.
Одна всю ночь, качая колыбель,
Младенцу пела песни те ж, какими
Баюкали их матери досель.
Другая, с прялки нить суча, с своими
Буторила, как древних предков дщерь,
О Трое, Фьезоле, о славном Риме.
Тогда б таким же дивом был, поверь,
Ваш Сальтарел с Чьянгеллою развратной,
Как Цинцинат с Корнелией теперь.
В такой-то век, столь мирный и приятный,
Среди столь доблестных граждан, в такой
Обители, при воплях к Благодатной,
«Ниспослан я Марией и, в родной
Крестильнице помазанный елеем,
Я Каччьагвидой стал с минуты той.
Мне были братья Моронт с Элизеем;
Жену себе я взял с долины По,
Откуда мы и прозвище имеем.
Потом вступил к Конраду я в число
Его бойцов, и так покрылся славой,
Что возведен им в рыцари за то.
С ним вместе я сразился с злой державой
Тех нехристей, чей лютый меч гнетет,
По небреженью папы, ваше право.
Там нечестивый, гнусный сей народ
Снял груз с меня изменчивого мира,
К кому любовь так много душ гнетет, —
И перешел от мук я в область мира».
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.