Песнь XVI
Каччьагвида продолжает говорить о своей семье и о прежней Флоренции. — Порча нравов благодаря пришельцам. — Знаменитые флорентинцы.
Как твой почет ни мал, о наша кровь,
Но если ты велишь собой кичиться
Нам на земле, где стынет в нас любовь,
То впредь тому не стану я дивиться,
Затем что я и в небе, где исток
Святой любви, тобою стал гордиться.
Ты — плащ, что станет скоро короток,
И, коль его не поновлять, в нем полы
Как раз обрежет ножницами рок!
Тем словом: «вы, что в Рим пустили школы,
Хоть в нем народ такому слову враг», —
Я слов моих возобновил глаголы.
Мадонна мне, поодаль став на шаг,
Улыбку той напомнила, кто, слыша
Женевры вздох, дала ей кашлем знак.
Я начал: «Вы — отец мой! Вы мне свыше
Внушили жар все высказать вполне;
Вы надо мной меня подняли выше.
Из стольких вы потоков радость мне
Вдруг влили в грудь, что рад я, что достало
Мне сил сдержать восторг мой в тишине.
Скажите ж мне, о дней моих начало,
Кто ваши предки и в который год
Рожденье ваше летопись вписала?
„Как многочислен был тогда народ
И кто в родной овчарне Сан-Джьованни
Пред прочими снискал себе почет?“
Как жаркий угль пылает от дыханий
Могучих ветров, так во свете том
Блеск новый вспыхнул от моих ласканий.
И как для глаз он ярче стал огнем,
Так звонкой речью слаще, величавей,
Чем говорят новейшим языком,
Сказал: „С тех пор как провещалось «Ave»,
До дня, как мать моя, чей дух прият
Днесь в сонм святых, мне жизнь дала ко славе,
Наш Марс пятьсот и восемьдесят крат
Со Львом своим уже сходился вместе,
Чтоб вспыхнуть вновь у грозных Львиных пят.
Я с предками моими жил в том месте,
Где на годичных ваших торжествах
Смиряют бег коням в последнем сесте.
Сего довольно о моих отцах!
Но кто они, отколь пришло их племя —
О том молчать приличней в небесах.
Тот век всех годных несть оружья бремя,
Меж Марсом и Крестителем, едва
Даст пятую живущих в ваше время.
Зато кровь граждан, с коей уж слита
Кровь из Чертальдо, Камни и Фиггине,
Была в последнем ратнике чиста.
О, лучше б вам те местности доныне
Иметь в соседстве и не заключить
Галуцц и Треспиан в свои твердыни,
Чем мужика из Синьи вон сносить
И позволять рабу из Агульона
Свой жадный взор ко взяткам навострить.
Будь Курия, которой нет закона,
Не мачехой для Цезаря лихой,
А матерью, как сыну оборона,
За флорентинца выдал ли б какой
Себя торгаш? Нет, шел бы в Семифонти,
Где побирался дед его с сумой.
Досель сидели б в Монтемурло Конти,
Вмещал бы Черков их приход Акон
И в Вальдигреве жил бы Бондельмонти.
Всегда лежит в смешении племен
Источник зла для граждан: так сугубит
Смесь разных яств в здоровый вам урон.
И вол слепой себя паденьем сгубит
Скорей слепой овцы, и меч один
Порой верней, чем пять булатов, рубит.
Взгляни на Луни, Урбисалью, сын;
Их боле нет! И те же ждут невзгоды
И Кьюзи с Сенегальей средь руин.
Итак, узнать, как вымирали роды, —
Такая весть не есть уж новизна,
Коль вымирают грады и народы.
Для ваших дел такая ж смерть дана,
Как и для вас; но тихий ход скрывает
Ее от взоров; жизнь ведь не длинна!
И как луны влиянье обнажает
Иль кроет край приморского песка,
Так и судьба Флоренцией играет.
Так не дивись же, если я слегка
Коснусь тех флорентинцев, чьи заслуги
И славу тьмой окутали века.
Я видел Гречи, Кателлини, Уги,
Филиппи, Ормани и Альберик —
И в те дни славных мужей, как в их круге
Царило горе. Древен и велик
Твой дом, Саннелла, был и твой, Дель-Арка,
И ваш, Ардинии, Сольданьер и Бостик.
У тех ворот, где ныне в распре жаркой
Злодейства груз над всем так превозмог,
Что будет им погублена вся барка,
Жил Равиньяни — дом, отколь истек
Граф Гвид и те, что приняли с охотой
Прозванье Беллинчьона в поздний срок.
Уж Делла-Пресса управлял с заботой
И с знаньем дела; Галигай имел
В дому своем булаты с позолотой.
Был тот, в чьем гербе горностай пестрел,
Саккети, Джьоки, Фифакги, Баруччи,
И Галл, и тот, кто за подлог краснел.
Тот ствол, от коего пошли Кальфуччи,
Тогда велик был; были уж взяты
К курульским креслам Сици, Арригуччи.
В каком был блеске тот, кто с высоты
За гордость пал! Пестрят шары из злата
В Флоренции деяньях, как цветы.
Прославились и деды тех когда-то,
Что так жирели в консисторьях их,
Когда в церквах их не было прелата.
Тот наглый род, что был к бегущим лих,
Как злой дракон, а с тем, кто кажет зубы
Иль кошелек, бывал, как агнец, тих,
Уж восставал, хотя из черни грубой,
Так что великий Убертин Донат
От сей родни в гнев приходил сугубый.
Уж был на рынке Капонсак богат,
Фьезольский выходец, и как примеры
Для граждан были Джьюда и Франкат.
Теперь скажу, что вне уж всякой веры:
В наш кремль воротами входили мы,
Носившими названье Делла-Перы.
Все те, что приняли в свои домы
Барона герб — того, чье имя, званье
Воспоминаются в день праздника Фомы, —
Носили рыцарей его названье.
Но тот из них, кто перешел в народ,
Герб златом, окружить имел желанье.
Уж Импортун там был и Гвальтерот,
И Борго ваш доныне б был в покое,
Будь заперт в нем соседям новым вход.
Тот дом, что породил вам горе злое,
Правдивой местью смерть меж вас внеся
И вашу жизнь веселую расстроя,
Был сам в чести, как и его друзья.
О Бондельмонте! Как ты неудачно
Расстроить брак совету поддался!
Была б там радость, где теперь так мрачно,
Когда б Господь судил тебя снести
В глубь Эмы в день, как шел на пир ты брачный!
Но, видно, камень, падший на пути
Чрез мост, хотел, за мирные годины,
Флоренцию на жертву принести!
С такими-то людьми средь той общины
Флоренцию я видел в тишине
Такой, что не было для слез причины.
С такими-то людьми являлся мне
Народ, столь честный, славный, что цвет лилий
Вниз опрокинут не был на копье
И не алел в дни распрей от насилий“.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.