Песнь XVII
Горести изгнания. — Бедствия и надежды Данте. — Смелость, внушенная ему любовью к истине.
Как приходил для подтвержденья слуха
К Климене тот, который научил
Родителей внимать их детям глухо,
Таков был я, и так я понят был
Мадонною и той лампадой вечной,
Что со креста спустилась для меня.
И Донна мне: «Излей весь пыл сердечный
И речь свою запечатлей сполна
Души твоей печатью безупречной,
Не с тем чтоб просветила нас она,
Но с тем, чтоб жажду, что тебя тревожит,
Открыл ты тем, от коих ждешь вина».
«О пращур мой, в ком Бог премудрость множит!
Как ясно нам, что трехугольник двух
Тупых углов вместить в себе не может,
Так все случайности твой видит дух
До их свершенья — видит их в том месте,
Где всех веков стоит недвижный круг.
Пока с Вергилием всходил я вместе
На холм, где исцеляют душ семью,
И в мир усопший с ним сходил, мне вести
Поведаны про будущность мою
Тяжелые! И хоть к ударам свыше
Себя я шестигранным признаю,
Все ж дух мой успокоился б, услыша,
Какой мне рок назначен, потому
Что стрел предвиденных полет к нам тише».
Так я сказал светильнику тому
И, как хотела Беатриче, прямо
Всю душу исповедовал ему.
Не притчами, в каких оракул храма
Ловил ум древних, прежде чем заклан
Был Агнец, искупивший грех Адама,
Но в слове ясном, правильном римлян
Был отческой любовью — осиянный
Ее улыбкой — сей ответ мне дан:
«Мир случаев, вращающийся в данной
Вам, смертным, области, отпечатлен
В Зерцале вечном в смене непрестанной,
Отнюдь не так, что Им он понужден,
Но как корабль, плывя средь океана,
Является в глазу изображен!
Оттоль, как сладко музыка органа
Течет в наш слух, так и мой взор годин
Твоих грядущих ряд зрит без обмана.
Как Ипполит был изгнан из Афин
Коварством мачехи свирепо-гневной,
Флоренцию покинешь ты, мой сын.
Уж то куют, того хотят душевно;
А кто кует, тот скоро и свершит
Там, где Христом торгуют ежедневно.
На пострадавших, как всегда, свалит
Молва вину; но будет грех деянья
Противу правды мщением раскрыт.
Покинешь все ты, вопреки желанья,
Что ты любил: вот первая стрела,
Которую извергнет лук изгнанья.
Как горек хлеб чужой и полон зла,
Узнаешь ты, и попирать легко ли
Чужих ступени лестниц без числа!
Всего ж сильней отяготить в неволе
Тебе плеча — сброд извергов, глупцов,
С которыми падешь ты в той юдоли.
Восстанет он — бездарен, глуп, суров —
Весь на тебя; но вот спустя немного
Не ты, а он падет с позором в ров.
Его скотство́ сам путь накажет строго,
Им избранный, и лучше, если б шел
Вне партий ты один своей дорогой.
Свой первый кров с пристанищем от зол
Найдешь в ломбардце, в муже, что всем ведом,
Чью лестницу покрыл святой Орел.
В его дому ты будешь чужд всем бедам:
Меж просьб и исполненьем их у вас
То будет первым, что везде шло следом.
Того увидишь там, в чью грудь влилась
Из сей звезды уж при рожденье сила
Свершить дела великие в свой час.
Но молодость его не проявила
Еще тех дел; еще лишь девять лет
Вращаются над ним небес светила.
Но прежде, чем великий Генрих вред
Найдет себе в гасконце, уж проявит
Презреньем злата он той силы свет.
Величество так высоко поставит
Его потом, что даже самый враг
Немой язык свой говорить заставит.
Жди от него, от дел его всех благ!
Преобразит судьбу всего он люда:
Вздохнет богач и оживет бедняк.
Заметь еще о нем и, как отсюда
Уйдешь, молчи о том...» — И то сказал,
Что очевидцу было б свыше чуда.
Потом прибавил: «Сын, истолковал
Я все, о чем ты слышал. Вот те козни,
Которым час почти уже настал!
Но не завидуй ближним, полным розни:
Дано продлиться доле дням твоим,
Чем их коварству придет суд не поздний».
Когда ж молчаньем намекнул своим
Мне дух святый, что доткана основа,
Которую я протянул пред ним,
Я начал вновь, как тот, кто, впавши снова
В сомнение, совета ждет от тех,
Чье сердце любит и помочь готово:
«Отец мой, вижу, как торопят бег
Ко мне беды — сразить меня ударом,
Тем злейшим, что я беззащитней всех.
И остеречься должен я, чтоб, даром
Свой милый край утратя, не пришлось
Моим стихом других обречь мне карам.
Там, в бесконечно-горьком мире слез,
И на горе, с ее ж вершины трудной
Мадонны взор меня на небо взнес,
И после в небе, путь свершая чудный,
Я то узнал, о чем коль расскажу —
Иных смутит рассказ мой правосудный.
Когда ж трусливо правде послужу,
Страшусь: от тех, для коих время наше
Уж будет древним, срам лишь заслужу
И свет, в котором улыбался краше
Мой ценный клад, готов меня был сжечь,
Как солнца луч, в златой горящей чаше;
Потом сказал: „Пусть тем, кто мог навлечь
Себе позор, острей и жгучей оцта
Покажется твоя сначала речь,
Все ж расскажи, всю ложь отбросив, просто,
Без всех прикрас, видение свое,
И пусть себя там чешут, где короста.
Пусть с горечью сказание твое
На первый вкус; но кто ту пишу сварит,
Найдет потом живительной ее.
Так пусть твой крик, как ветр, сперва ударит
В те головы, что выше вознеслись,
И честь твою то в мире не состарит.
Представила тебе звезд наших высь,
И вся гора, и скорбные пещеры
Лишь души тех, что в славу облеклись,
Затем что ум людской вникать в примеры
Не любит там, где корень не открыт,
И речь о том, кто был безвестен, веры
В сознании людей не возбудит“.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.