Песнь XXI
Подъем на седьмое небо Сатурна. — Души созерцания. — Небесная лествица. — Св. Петр Дамиан. — Еще о предопределении. — Роскошь прелатов.
Мой взор, а с ним и дух мой, неуклонно
Стремясь лишь к Ней, прикован был вполне
К Ее лицу. Не улыбалась Донна;
Но: «Улыбнись я здесь, — сказала мне, —
Ты точно так погиб бы в злом погроме,
Как и Семела, пеплом став в огне.
Блеск красоты моей, что при подъеме
В дом вечности тем большим жжет огнем
(Как видел ты), чем выше мы в сем доме, —
Не уменьши теперь я силы в нем,
Пылал бы так, что весь состав твой бренный
Листвой бы стал, куда ударил гром.
Мы вознеслись к седьмой звезде нетленной,
Что, подо Львом пылающим кружась,
С ним купно льет всю мощь свою вселенной.
Впери ж свой ум по направленью глаз
И зеркалом их сделай для виденья,
Что явится в сем зеркале сейчас».
Кто ведает, какие наслажденья
Мой взор вкушал, на дивный глядя лик,
И как влекли меня иные рвенья,
Лишь тот поймет, как радостно я вник
В веленья Той, кем я ведом в эфире,
Одно другим уравновеся вмиг.
В кристалле том, что мир объял всех шире
И назван именем Владыки дней,
Когда мертва была неправда в мире,
Я златоцветную, в огне лучей
Зрел лестницу, в подъеме столь высоком,
Что взор не мог и следовать за ней.
И столько блесков с ступеней потоком
Текло по ней, что звезды все, что зрим
Мы на небе, как бы слились пред оком.
И как, инстинктом вызваны своим,
Вороны поутру летают вместе,
Чтоб обогрело солнце перья им.
Те — вдаль летя, чтоб там пропасть без вести,
Те — на места, с которых лишь снялись,
А эти — все кружась на том же месте,
Подобное я зрел, когда лились
К нам непрерывною рекою светы,
Различную заняв ступеней высь.
И некто, к нам приблизясь, в блеск одетый,
Столь просиял, что я подумал так:
«Хоть я и зрю любви его приметы,
Но Та, кто кажет мне, когда и как
Мне говорить, хранит сама молчанье;
Смолчу ж и я, покорности ей в знак».
Она ж, прозрев мой помысел в созерцанье
Того, Кто зрит все сущее вокруг,
Сказала мне: «Излей души желанье».
И начал я: «Хотя числом заслуг
Не стою я речей твоих, но ради
Дозволившей мне высказаться вслух,
О дух благий, что в пламенной ограде
Сокрыт от глаз, поведай мне: зачем
Приблизился ко мне ты с дальних стадий?
И почему молчит лишь в небе сем
Симфоний райских Божье восхваленье,
Гремевшее внизу по звездам всем?»
«Твой смертен слух, — сказал он, — как и зренье!
И как в лице у Беатриче нет
Улыбки здесь, так смолкло здесь и пенье.
Я, с ступеней сей лествицы сошед,
Иду почтить тебя своим приветом
В словах и в блеске, им же я одет.
Не больший жар любви явил я в этом;
Зане горят, судя по тем огням,
Иль равным жаром, иль сильнейшим все там.
Но высший дух любви, велевший нам
Слугами быть Правителя вселенной,
Творит здесь выбор, как ты видишь сам».
И я: «О, вижу, пламенник священный,
В чертогах сих любовью лишь одной
Творится все по воле неизменной!
Но вот чего не видит разум мой:
Почто лишь ты из пламенных сих горнов
Предизбран был исполнить долг такой?»
Едва успел я кончить, как, задернув
Свой лик сильнейшим блеском, светоч стал
Вращаться вкруг себя, как быстрый жернов.
И дух любви, в нем бывший, провещал:
«Луч Божества, на мне остановяся,
Проник во блеск, где я досель витал.
И мощь Его, с душой моей слияся,
Так надо мной взнесла меня, что зрю
Я сущность ту, отколь та мощь взялася.
Вот почему так радостью горю;
Зане насколько взор мой чист и светел,
Настолько ярким блеск я свой творю.
Но ни один, кого б ты здесь ни встретил,
Ни Серафим, что лик Господень зрит,
На твой вопрос вовек бы не ответил!
Узнай: ответ на то в себе таит
Пучина вечности, в ее же мраке
Тварь ни одна ответ сей не узрит.
Так и скажи земле, куда ты паки
Придешь, мой сын, да там не мнит никто
Прейти за грань, где меркнет разум всякий.
Здесь разум — свет, а там он — дым, ничто!
Так рассуди ж: того, что небожитель
Не ведает, поймет ли в мире кто?»
Так мой вопрос пресек благовеститель
Глаголом уст, вознесть лишь робкий зов
Дозволив: «Где ж была твоя обитель?»
«Близ родины твоей, у берегов
Италии, так гор встают подъемы,
Что снизу к ним несется гул громов.
От них отходит, Катрией зовомый,
Кряж гор, где храм, как пустынь, в прежний век
Был освящен, молитве дом знакомый».
Так в третий раз мне слово дух прорек
И продолжал: «К нему-то, устремляясь
На лоно Божье, с верой я прибег.
И соком лишь одних олив питаясь,
И зной, и хлад я ощущал едва,
Весь в созерцанье неба погружаясь.
Тот монастырь давал нам в рай сперва
Обильный плод; теперь он пуст, как вскоре
Поведает об этом всем молва.
Петр Дамиан, витал я в том соборе,
Как Петр Peccator жил в дому святом
Царицы нашей при Адрийском море.
Уж век почти кончал я в мире том,
Как шляпу ту приял против желанья,
Что к худшим переходит с каждым днем.
Шел, Кифа, ты, и ты, Сосуд избранья,
На проповедь, и бос, и нищ, и худ,
Питаясь пищей всякого даянья.
Теперь духовных под руки ведут
И подпирают им бока и спины:
Так тунеядцам тяжек всякий труд!
И чтоб в одной шли коже две скотины,
Их кони мантией покрыты, как они.
О, долго ль то потерпишь, Триединый!»
При сих словах все ринулись огни
Со ступеней, и разрослися шире
Краса и блеск, что были им сродни.
И, вкруг того столпившись в строй в эфире,
Столь громкий вопль воздвигли, что ни с чем
Тот страшный гром нельзя сравнить в сем мире:
Так оглушен был слух мой громом тем.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.