Песнь XXVI
Рассуждение с евангелистом Иоанном о любви. — Адам.
В боязни, что совсем мой взор погас,
Я из огня пылавшего, в котором
Потух мой взор, заслышал тихий глас,
Сказанный мне: «Пока прозришь ты взором,
Который вдруг ослеп в моем огне,
Утрату глаз заменим разговором.
Итак, начни. В какой, скажи, стране
Цель дум твоих? Сперва ж узнай, что зренье
Ослабил ты, а не убил вполне.
Во взоре той, кто вождь твой в сем паренье,
Есть чудный дар, которым обладал
Анания, что Павлу дал прозренье».
«О, пусть же рано ль, поздно ль, — я сказал, —
Спасет мне очи внесшая в их двери
Мне в грудь огонь, чтоб вечно в ней пылал!
То Благо, что здесь льется в каждой сфере,
Есть Альфа и Омега книги той,
Где я постиг любовь в различной мере».
И тот же глас, который страх немой
Прогнал по мне, вдруг темнотой обвитом,
Вновь звал меня к беседе начатой,
Сказав: «Просей же боле частым ситом
Здесь мысль свою. Скажи, как ты постиг
Свой лук направить к целям столь сокрытым?
И я: „Ученье философских книг
И голос тот, что с неба к нам взывает,
Мне той любви раскрыли светлый лик.
Зане кто благом Благо то считает,
Тот любит уж Его, и тем сильней,
Чем боле благ Оно в себе вмещает.
Вот этих благ, столь щедрых в мзде своей,
Что всякий дар, что с Благом тем не связан,
Есть только отблеск от Его лучей,
Искать тех благ всего сильней обязан
В любви своей ум каждого, кто зрит
Свет правды сей, коль раз ему указан.
Свет правды сей в уме моем раскрыт
Был тем, кто мне сказал, что, как основа,
В созданьях вечных дух любви разлит.
То мне раскрыл и глас Святого Слова,
Кто Моисею о Себе вещал:
«Мою ты славу узришь без покрова».
Раскрыл и ты, когда ты возвещал
О тайнах неба весть всему живому
В Евангелье превыше всех похвал“.
И был мне глас: „По разуму людскому
И по Писаньям, сходным с ним, блюди
Любовь свою к Владыке пресвятому.
«Но нет ли струн иных в твоей груди,
К Нему тебя тянувших? Чем явилась
Душа твоя, скажи мне, в той любви?»
Святая мысль Орла небес не скрылась
От глаз моих, и понял я, к чему
В сей исповеди речь его клонилась.
«Язвленья все, — я отвечал ему, —
Что клонят к Богу дух нелицемерный,
Любовь внушали сердцу моему.
Все бытие мое, весь мир безмерный
И смерть Его, да оживу я с Ним,
И все, на что надеется всяк верный,
Со сказанным познанием живым —
Влекли меня из волн любви превратной
К прямой любви, как к пристаням святым.
Люблю настолько листьев цвет приятный,
Каким одел Садовник вечный сад,
Насколько благ Он льет им, благодатный».
Лишь смолк я, как наполнился весь град
Небесный пеньем, как немолчным плеском,
И возгласила Донна: «Свят! Свят! Свят!»
Как сон бежит от нас при свете резком,
Затем что вновь мощь зренья восстает
С лиющимся по тканям глаза блеском,
И как нам взор впросоньи свет гнетет
(Так незаметно сон прошел), покуда
Сужденье к нам на помощь не придет,
Так с глаз моих весь сор, как силой чуда,
Смела Мадонна блеском светлых глаз,
На тысячи сверкнувших миль отсюда.
И все ясней я видеть стал в тот раз.
И я спросил, испуган, чтоб открыла,
Кто был четвертый пламень подле нас?
И Донна мне: «В лучах сего светила
Ликует в Боге первый дух из всех,
Когда-либо созданных первой силой».
Как ветер клонит ветку — но успех
Его недолог: рвется, поднятая
Упругостью, вверх ветвь та без помех, —
Так, внемля ей, подавлен был сперва я;
Но был смущенью положен конец
Желаньем весть беседу с сыном рая.
«Отколь, — я начал, — ты, кого Творец
Создал уж зрелым? Отче первозданный,
Всем женам ты и свекор, и отец!
Молю, ответь, прозрев в мой ум туманный,
На мой вопрос, затем лишь скрытый мной,
Что внять хочу скорей твой глас желанный».
Порой, коль бьется зверь под пеленой,
Его шаг каждый знает любопытный,
Смотря, как зверь покров волнует свой,
Так мне являл и дух сей первобытный
Сквозь огнь всю силу радости своей
Жар утолить мне жажды ненасытной.
И огнь дохнул: «Едва ли б что ясней
Ты видеть мог, чем я в сем покрывале
Зрю мысль твою, хоть ты молчишь о ней.
Я зрю ее в правдивом том зерцале,
Что отражает все стеклом своим,
Само ни в чьем не отразясь кристалле.
Ты хочешь знать, за сколько лет пред сим
Вселен я в сад, в который ты столь длинной
Шел лестницей, Мадонной возводим?
И долго ль сад мне тешил взор невинный?
Чем на себя воздвиг я в небе брань
И создал я какой язык старинный?
Мой сын, не тем, что поднял дерзко длань
Я к яблоку, я изгнан в мир тернистый,
А только тем, что преступил за грань.
Скорбел четыре тысячи и триста
Два оборота солнечных я в мгле,
Отколь Вергилий вызван сей Пречистой.
И девятьсот, и тридцать раз, в числе
Других планет, я солнца зрел движенье
Годичное, пока жил на земле.
Язык, что был в моем употребленье,
Стал мертвым, прежде чем Нимвродов род
Задумал дикое столпотворенье:
Затем что все, что ум ваш создает,
По свойству вашему меняться в деле,
Согласно с небом, долго не живет.
Природа хочет, чтоб вы речь имели;
Но ту ль, иль эту — то она дарит
На выбор вам согласно вашей цели.
До моего прихода в адский скит
El назывался Бог, благоволивши
Мне радость дать, которой я повит.
Потом Eli Бог назван, и не диво —
Нрав смертных то же, что на ветвях цвет:
Один спадет — другой развился живо.
Я на горе, которой выше нет,
Чист и в грехе, жил с утра дней младого
До часа, что идет шестому вслед,
Когда квадрант меняет солнце снова».
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.