Песнь XXVII
Речь апостола Петра против пастырей Церкви. — Созвездие Близнецов.
Отцу, и Сыну, и Святому Духу
Весь рай воспел здесь «Gloria» с святой
Гармонией на упоенье слуху.
И то, что я увидел пред собой,
Казалось мне улыбкой всей вселенной,
Пленившей слух, и взор, и разум мой.
О радость! О восторг неизреченный!
О жизнь любви и вечно мирных дней!
О верх блаженств без алчности презренной!
Пылали ярко две четы огней
В глазах моих, и тот, что мне явился
Первее всех, вдруг запылал сильней
И наконец так в цвете изменился,
Каким бы стал Юпитер, если б вдруг
Одеждою он с Марсом обменился.
И Тот, чей промысел водит Божьих слуг
Во всех делах, восстановил повсюду
Молчание в ликующих вокруг.
И был мне глас: «О, не дивись, как чуду,
Что цвет меняю! Будет изменен
Он здесь на всех, пока вещать я буду.
Тот, кто похитил на земле мой трон,
Мой трон, мой трон, чрез что теперь, по знаку
Предвечного, как бы пустует он,
Тот превратил мой славный гроб в клоаку
Зловонной крови, так что, веселясь,
Ликует Изверг, обреченный мраку».
И заревом, каким в вечерний час
Иль утром пышет Феб по тучам встречным,
Вся твердь небес при этом занялась.
Как дева с поведением безупречным,
Весть о вине чужой и чуждой ей
Порой внимает с трепетом сердечным,
Смутилась Донна так от тех речей,
И свод небес так, думаю, затмился
Лишь в час, когда был распят Царь царей.
Глагол его меж тем из уст струился,
И более, чем цвет огня пред тем,
Вещавшего здесь голос изменился.
«Христовой в честь Невесте не затем
Лилася кровь моя, кровь Лина, Клета,
Чтоб золото сгребать орудьем тем;
Но лишь затем, да снищут царство это,
И Сикст, и Пий, и Каликст, и Урбан
Кровь пролили свою в гоненьях света.
Мы не хотели, чтобы христиан
Одних налево, а других направо
Сажал с собой похитивший наш сан;
Чтоб те ключи, что мне даны как право,
Преобразились в знак на стяге том,
Что брань с крещеными ведет неправо;
Чтоб образ мой в печати стал гербом
Для скрепы лживых прав, безвестных прежде,
Так что горю я гневом и стыдом.
На паствах всех мы зрим в небес одежде
Не пастырей, а хищных злых волков.
О Божий суд, когда ж откроешь вежды!
Гасконец злой с Кагорцем уж готов
Пить нашу кровь! О доброе начало,
Как низко ты упало у врагов!
Но Провиденье, то, что защищало,
В честь мира, Сципионом славный Рим,
Как вижу я, на помощь уж восстало.
И ты, мой сын, вернувшись в мир к живым,
Открой уста и, вняв сему глаголу,
Не скрой того, чего мы не таим».
Как хлопьями наш воздух сыплет долу
Замерзший пар, коль скоро Козерог
Коснется рогом солнцева престола,
Так видел я, как горных стран чертог
Украсился метелью душ победной,
Промедлившей близ нас столь долгий срок.
Мой взор следил полет их неисследный,
Следил дотоль, покуда их не скрыл
Предел небес, очам уж заповедный.
Узрев, что взор от них я отрешил:
«Взгляни, — рекла Мадонна мне, — в пучины
И посмотри, какой ты путь свершил».
С тех пор как я впервой взглянул с вершины,
Я по дуге пронесся до конца
Весь первый климат от его средины —
И видел я путь дерзкого пловца
За Кадиксом и берег тот, отколе
Похищена Европа у отца.
И больше б я узрел земной юдоли,
Когда б вперед уж солнце не ушло
У ног моих на целый знак и боле.
Ни разу пламя, что мне сердце жгло
Любовью к Ней, меня, как в то мгновенье,
Так не влекло узреть Ее чело.
Все, чем природа иль искусств творенье
Прельщает взор, чтоб сердце в нас пленить,
В лице ль живом, в его ль изображенье,
Все это вместе можно ли сравнить
С божественным восторгом тем, которым
Ее улыбка может подарить?
Так мощь, мне влитая Мадонны взором,
С гнезда прекрасной Леды вознося,
Влекла меня ко сферам самым скорым.
Все части в них, где высший свет лился,
Так сходственны, что я бы не дознался,
Какой в них край мне Донной избрался;
Она ж, узрев, что в думах я терялся,
Мне начала с улыбкою такой,
Что сам Господь в ней, мнилось, отражался.
«Движенье сфер, средине дав покой,
Все ж прочее в окружности вращая,
Как в центре, здесь почин преемлет свой.
Другого „где“ нет в этой части рая,
Как Дух Господень: Он здесь множит жар
Любви и мощь, всем здесь повелевая.
Любовь и свет объемлют этот шар,
Как им объят весь мир, и ту загадку
Лишь Тот постиг, Кто дал ему сей дар.
Движенью в нем иного нет начатка;
Но мера всем другим кругам лишь в нем,
Как два и пять — делители десятка.
Как коренится Время в грунте сем
И как листы ветвей его простерты
К другим кругам, теперь уж мы поймем.
О алчность смертных! Так слепишь им взор ты
Что уж ни в ком нет сил, твой сброся гнет
Дух перевесть, твоей волною спертый.
Желанье в людях хоть и расцветет,
Но вечные дожди так цвет в них душат,
Что вместо груш червивый зреет плод.
Невинность с верой там одни не рушат
Младенцы; но и тех они бегут,
Едва им щеки первый пух опушит.
Пока лепечут, дети пост блюдут;
Но только возраст им уста развяжет,
Любую снедь в любой же месяц жрут.
Пока лепечут, любят мать и кажут
Почтенье к ней; но лишь окреп язык —
Все мыслят: скоро ль мать в могилу ляжет!
Чернеет так прекрасный белый лик
У дочери того, кто, лишь родился,
Льет свет — и мрак лишь вечера, достиг.
Но чтоб тому не очень ты дивился,
Узнай: нет больше на земле царя:
Вот почему с пути род смертных сбился!
Но прежде, чем хлад минет января
(В расчет вы сотой доли не берете),
Так грянут сферы, гневом возгоря,
Что буря, коей так давно вы ждете,
Руль повернет туда, где ныне нос,
Чтоб плыли прямо вы на вашем флоте
И чтоб цветок плод истинный принес».
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.