Песнь XXX
Эмпирей. — Светоносная река. — Роза.
Быть может, за шесть тысяч миль от нас
Шестой уж час горит и тень от нашей
Земли на дол склоняет. В этот час
Средина неба столь глубокой чашей
Становится, что мы уж с наших мест
Не зрим всех звезд, и вслед затем, чем краше
Рабыня дня лить станет блеск окрест,
Она тем боле блеск у звезд отъемлет
До самой той, что ярче всех меж звезд.
Так и триумф, чей глас вовек не дремлет
Вкруг Точки, помрачившей разум мой,
Быв Тем объят, что как бы сам объемлет,
Стал понемногу гаснуть предо мной.
Тогда любовь и хоров удаленье
Велели мне воззреть на лик Святой.
Все, что досель ей пелось в восхваленье,
Когда бы слил в одну хвалу певец,
Все было б малым для ее сравненья.
Такой я зрел на ней красы венец,
Что он не только выше нас, но, мыслю,
Его вполне постиг бы лишь Творец.
Себя здесь боле побежденным числю,
Чем автор — трагик он иль комик, — в час,
Когда с своей вотще он бьется мыслью.
И, словно самый слабый глаз,
Так мысль о сладости ее улыбки
Весь гений мой лишает сил зараз.
Со дня, как сердце задрожало шибко
Пред ней в сей жизни, я досель везде
Шел с песнию за ней стопой незыбкой;
Но здесь мой шаг вслед дивной красоте
Уж отстает невольно, как не в воле
Художника достичь вершин в труде.
В красе своей — ее ж да славит боле
Могучая труба, чем та, с какой,
Кончая труд, иду в сем трудном поле,
Она рекла, как некий вождь святой:
«От большей сферы мы взнеслись к верховью
Святых небес, где чистый свет живой,
Свет умственный, исполненный любовью,
Любовью к Благу, полному утех,
Утех, ведущих к Божью славословью.
Здесь райских воинств узришь сих и тех,
И тех из них здесь узришь в их одежде,
Как в день суда, когда осудят грех».
Как молния, блеснув внезапно в вежды,
Так взор слепит, что меркнет для него
И тот предмет, что всех ясней был прежде:
Так жизни свет вкруг ока моего
Блеснув, повил меня, как тканью, светом,
Так что уж я не видел ничего.
«Всегда Любовь, луч мира в небе этом,
Чтоб был готов светильник огнь приять,
Приемлет всех в себя таким приветом».
Едва успел я сердцем звуку внять
Тех кратких слов, как ощутил стремленья,
Готовые сверх сил меня поднять.
Во мне зажглась такая сила зренья,
Что яркости столь сильной в мире нет,
Какую б я не снес без затрудненья.
И в образе реки я видел свет,
Весь в молниях, меж двух брегов, богато
Одеянных весною в дивный цвет.
Вихрь искр взлетал с реки, пылавшей свято,
И падал вкруг среди цветков живых,
Как бы рубины, вделанные в злато.
Потом, упившись ароматом их,
Вновь погружался в волны; где же, вышед,
Взлетал рой искр, другой там падал в них.
«Великий жар, которым ум твой дышит,
Желая знать о всем в державе сей,
Тем мне приятней, чем сильней он пышет:
Но, чтоб ты жажду утолил, испей
Сперва от вод сих, светлых как алмазы
Так Солнце мне рекло моих очей».
И вслед затем: «Река и все топазы,
Над ней и в ней, и роскошь сих лугов
Суть истинных их свойств лишь прообразы.
Не оттого что вид их слишком нов,
Но потому, что ты не весь очнулся, —
Так высоко ты видеть не готов».
Ребенок бы так быстро не тянулся
К родной груди, коль слишком в поздний час
Против обычья он от сна проснулся,
Как быстро я — дабы зерцала глаз
Очистились — припал тех волн к потокам
Струящимся, да просвещают нас.
И только лишь краями век с их током
Я сблизился, как вдруг — о чудный вид! —
Из длинного он круглым стал пред оком.
Потом — как тот, кто, маской быв прикрыт,
Становится не тем, чем был, как скоро
Прочь снимет то, что в нем меняло вид,
Так изменились в больший пир для взора
Цветы и искры, так что я узрел
Вдруг два двора небесного собора.
О блеск Господень, им же я узрел
Триумф в сем царстве истины — с эфира
Пошли мне мощь поведать, что я зрел!
Есть в небе свет, творящий зримым мира
Зиждителя для тех, кто все века
В виденье сем находят пристань мира.
И в виде круга светлая река
Так разливалась, что ее окружность
Была б, как пояс, солнцу широка.
Все, что я зрел, всю светлую наружность
Творил тот луч, что, в первокруг лиясь,
Давал ему и жизнь, и всеоружность.
И как гора, в зерцало вод глядясь
У ног своих, любуется собою,
Когда в цветы и зелень убралась,
Так в свете том, подъемлясь вкруг стеною,
Мне отражались в тысячах рядов
Все те, кто в рай взнеслись от нас к покою.
И коль в ряду уж низшем был таков
Великий свет, то какова громада
Сей Розы в внешнем крае лепестков?
Но высота ее и ширь мне взгляда
Не затрудняли: ясно зреть я мог
И весь объем, и роскошь Божья сада.
Что даль, что близь — не знает тот чертог;
Бессилен там земной закон правленья,
Где без посредств Сам управляет Бог.
В центр Розы вечной, пышной без сравненья,
Что, вечно ширясь, льет перед престол
Светилу жизни аромат хваленья,
Ввела меня, как бы изречь глагол
Готовая, святая Беатриче,
И: «Зри, сказала, сколько белых стол!
Зри, как обширен град наш, полн величий!
Уж так полны, ты видишь, в нем скамьи,
Что мало мест для новых здесь отличий.
На троне том, где очи ты свои
Вперил в венец, возложенный там, прежде
Чем в брачный пир ты явишься с земли,
Как дух воссядет в цезарской одежде —
Великий Генрих, кто придет помочь
Италии, не склонной к сей надежде.
Слепая алчность так мрачит, как ночь,
Вас уподобя детям, что голодной
Мрут смертию, а няньку гонят прочь.
За ним придет на форум всенародный
Такой Судья, который с ним тайком
И явно не пойдет дорогой сходной.
Но долго он божественным судом
Терпим не будет: в ад его низринут —
Туда, где Симон-волхв палим огнем,
Чтоб волхв Ананья глубже в печь был вдвинут».
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.