Песнь XXXI
Беатриче возносится от Данте на место, ей назначенное. — Св. Бернард — дальнейший спутник Данте. — Матерь Божия.
Итак, предстал мне в виде белой Розы
Небесных воинств тот святой синклит,
С кем обручен Христос чрез кровь и слезы.
Другой же сонм летающих, что зрит
И славит Свет любви их непорочной
И благость ту, что их животворит,
Как пчел рои, что к чашечке цветочной
То спустятся, то отлетают вновь
Туда, где сладость сот приемлет сочный,
Слетал в цветок, слиянье лепестков
Бесчисленных, и возносился снова
Туда, где век витает их Любовь.
Был лик у всех светлей огня живого,
Из злата крылья; весь же образ был
Так бел, что в мире снега нет такого.
С скамьи к скамье когда он нисходил,
Парящий сонм лил жар и негу мира,
Приемля их в себя волненьем крыл.
Но меж цветком и областью эфира
Летающих всех этих сонма след
Не преграждал очам всех блесков пира:
Зане по всей вселенной льется свет
Божественный, насколько где достойно,
Так что ему ни в чем преграды нет.
Весь этот мир, и радостный, и стройный,
Ветхозаветных душ и новых полн,
Вперял горе с любовью взор спокойный.
О триединый Свет, что в райский челн
В одной звезде им блещешь, лучезарный,
Блесни и нам средь бурь житейских волн!
Коль и дикарь, пришлец страны полярной,
Где Гелика с возлюбленным своим
Арктуром ход творит свой светозарный,
Дивуется, увидя славный Рим,
Где Латеран меж зданий величавых
Возносится над смертным всем иным,
То я, пришед к небесным от лукавых,
От временных к бессмертным и от врат
Флоренции в мир праведных и здравых,
Как должен изумленьем быть объят!
И если я стал глух и нем от дива
И радости, тому и сам был рад.
И как паломник, вшед благочестиво
В обетный храм, все озирает в нем,
Чтоб весть о нем принесть другим правдиво,
Так, проходя во свете здесь живом,
Я взор водил с ступеней на ступени
То вверх, то вниз, то обводя кругом,
И лики зрел, полны благоволений,
В лучах Творца, с улыбкой уст святых,
С осанистым величием движений.
Уж ясен стал вполне для глаз моих
Весь общий строй божественного Рая,
Хоть в нем нигде не приковал я их.
И, вновь огнем желания сгорая
Спросить о том, чего рассудок мой
Не постигал, к Ней обратил глаза я.
Я ждал Ее, ответ же дал другой,
Ждал Беатриче, и вот — Старец честный,
Одеянный как прочий сонм святой.
Разлит в очах и лике был небесный
Блеск радости, свет Бога Самого,
Как с нежностью родителя совместно.
«Где, где она?» — я вопросил его.
И тот: «Чтоб дать конец твоим недугам,
Я вызван ею с места моего.
И коль воззришь под самым верхним кругом
На третий ряд, ее ты узришь там,
Где ей престол назначен по заслугам».
Не отвечав, я взор возвел к рядам,
И там увидел образ, мной искомый,
В венце лучей, взлетавших к небесам.
Ничей взор смертный, в глубь морей влекомый,
Не так далек от высших тех небес,
Где наичаще раздаются громы,
Как был далек тот образ для очес;
Но и на том безмерном расстоянье
Он для меня в пространстве не исчез.
«О Донна, в ком мое все упованье!
Ты возмогла, спасая жизнь мою,
След стоп твоих оставить в адском зданье.
Во всем, что зрел в небесном я краю
При помощи любви твоей и воли,
Твою я мощь и благость познаю.
К свободе я тобою из неволи
Был выведен чрез средства и пути,
Какими лишь достичь той можно доли.
Твою ко мне щедроту соблюди,
Чтоб и мой дух, через тебя лишь здравый,
Тебе угодным вышел из груди».
Так я молил, и образ величавый,
Взглянув, казалось, улыбнулся мне
И взор вперил к истоку вечной славы.
И Старец честный: «Да свершишь вполне
Свой путь — зачем и послан был мольбами
Святой любви на помощь я к тебе, —
Вкруг облети весь этот сад очами,
Да укрепишь тем взор, который слаб,
Чтоб вверх взнестись с небесными лучами.
Царица неба, к Ней же не ослаб
Я в пламени любви, нам да поможет;
Смиренный я Бернард, Ей верный раб».
Как тот, кто из Кроации, быть может,
Чтоб видеть Веронику, в Рим проник
(Так древний слух о ней в нем дух тревожит!)
И в сердце мнит, едва ее достиг:
«О Иисусе мой Христе, Бог вечный,
Так вот каков был Твой пречистый лик!»
Так мнил и я, взирая на сердечный
Восторг того, кто предвкушал с земли
В видениях мир жизни бесконечной.
«Сын милости, блаженств в сем бытии, —
Так начал он, — ты не поймешь, коль долу
Склонять все будешь очи здесь свои.
Взведи же их чрез все круги к престолу,
Где восседит Царица всех щедрот
И весь сей мир ведет по произволу».
Я взор возвел. И как поутру свод
Небес восточных ярче блещет взору,
Чем тот, где солнце сходит в лоно вод,
Так я, глядя как бы с долины в гору,
У края Розы в месте зрел одном
Светлейший блеск, чем по всему простору.
И как восток, отколь мы дышла ждем
(Что Фаэтон ведь дурно), пламень мещет
Светлей, чем окрест, где он слабнет в нем,
Так здесь в сей мирной орифламе блещет
Сильнее центр, и от него кругом
Блеск постепенно все слабей трепещет.
И на простертых крыльях в центре том,
Казалось мне, тьма тем духов взвивалась
Отличные все видом и огнем.
На игры их и пенье улыбалась
Краса небес, и радость та стократ
У праведных во взорах отражалась:
Будь так богат я словом, как богат
И мыслями, я счел бы дерзновеньем
Изобразить хоть искру тех услад.
Бернард, узрев, с каким в душе волненьем
Я взор вперял в предмет его любви,
К Ней взор возвел с таким благоговеньем,
Что новый жар влил в помыслы мои.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.